Иван Арамилев

Тетерева, пойманные взрослыми, все-таки переносят неволю. Нельзя того же сказать про крохотных поршков. Я доставал их в лесу, пытался воспитать, сделать ручными. Они погибали в первый месяц пребывания в вольере, хотя имели отборный птичий корм.

Я готов был отказаться от опытов, но один тетеревенок выжил, стал расти. Он спокойно набивал зоб клюквой, брусникой, черникой, березовыми почками. Научился даже клевать вареную морковь, картофель и хлеб, разную крупу.

Гончак Будило лаял далеко-далеко. Выбирая место, где подстаивать зайца, я наткнулся в ельнике на белые грибы. Кругом торчали темнобурые, коричневые, красноватые шляпки. И такие осенние крепыши! Один здоровее другого!

Я повесил ружье на дерево, стал собирать и укладывать в ягдташ грибы. Занятый этим делом, я забыл обо всем на свете. Ягдташ быстро наполнялся, радуя мое сердце.

Была середина сентября. Сезон охоты с легавой кончился. Все утро мы с Алексеем Силычем Новиковым-Прибоем ходили без выстрела.

Едва успевал мой ирландец Джим прихватить наброд, – вдали хлопали проворные крылья. Матерые птицы не допускали собаку на стойку, взлетали вне выстрела.

Мы шли по ягодникам, редким лесом. День был солнечный, ласковый, тихий. Под ногами шуршал опавший лист-Кругом стояли березы в золотом наряде, красноватые осины, как пылающие свечи. В таком лесу все радует глаз, и бродишь, бродишь, не зная устали.

Едва мы вступили на моховое болотце, Октав значительно фыркнул и повел по горячему следу. На кромке болота зеленел осинник. Птица бежала к этому осиннику. Там, за стеною деревьев, она взлетит, и я услышу только хлопанье крыльев, стрелять будет некуда. Обычный «прием» старых петухов...

В таких случаях я останавливаю собаку, взмахиваю рукой. Послушный нес прыжками несется в сторону, выбегает навстречу птице. Петух «штопором» взлетает между мною и собакой, чтобы тут же рухнуть от выстрела. Так было много раз.

Теперь же стрелять не пришлось. Октав работал по всем правилам собачьего искусства, и все-таки у нас не получилось.

Был полдень, горячее июльское солнце сильно припекало. Я набродился за утро в лесу, сидел в тени под березкой и думал о том, что вот-вот начнется охота по боровой дичи, а у меня погибла собака... Слов нет: постреляю и так. Выводки разведаны, места знакомы. Да что наполненный дичью ягдташ! Вся прелесть летней охоты именно в подружейной собаке.

В кустах зашелестело, и я поднял голову. Из можжевельника на поляну продирался блю-бельтон. Вслед за собакой шел высокий худощавый человек лет пятидесяти, без фуражки, с лохматою головой и растрепанной рыжей бородкой.

Блю-бельтон подбежал ко мне. У него была обильная псовина, мягкая и шелковистая, удлиняющаяся на шее в виде манишки, с густыми очесами на гачах и передних ногах. Уши, посаженные низко и немного назад, плотно прилегали к голове. Чудесна была белая рубашка с рассеянными по ней темно-синими горошинами – это придавало нежный синеватый отлив окрасу.