Иван Арамилев

Ночью загорелись колхозные амбары. Люди сбежались тушить пожар. Председатель и парторг накануне выехали на совещание в район, остались там ночевать. Команду над колхозниками в эту ночь принял бригадир охотник Матвеи Шимонаев.

Ветер хватал пылающие ошметки, разносил по деревне. На другом конце вспыхнули две – три избы. Кое-кто кинулся отстаивать свои дома.

К Шимонаеву подбежал колхозный сторож Вахромеич.

– Того-этого... – начал он, по обыкновению заикаясь, – вроде бы твоя изба занялась, охотник.

Матвей махнул рукою, продолжал сбивать огонь с амбара.

А крыша на его избе действительно горела. Шимонаев был одинокий вдовец, пожилой мужик. Спасать его имущество было некому. Вахромеичу стало жаль бригадира: они дружили, вместе охотились на токах. Немного погодя он опять подскочил к Шимонаеву.

– Го-го-рит изба-то, Матвей Семеныч! Того-этого... ру-ру-жье сгорит. Ог-ог-лох или что?

Матвей негромко, но твердо сказал:

– Иди ты, заика, к чертовой бабушке!

Обиженный Вахромеич отошел, стал подавать воду из колодца.

К утру пожар подавили. Изба Матвея Шимонаева сгорела дотла. В огне погибло все имущество. В том числе – новое дорогое ружье, премия за стахановскую работу.

Прибыл корреспондент из редакции газеты. Стал записывать фамилии колхозников, отличившихся на пожаре. Люди указали на Шимонаева. Корреспондент спросил:

– Значит, изба горит, а вы тушите колхозный амбар? Свое подчинили общественному? Так было?

– Не так! – сказал Матвей, смущенный громкими словами газетчика. – Я на свою хатенку не оглядывался: тушил а тушил. Только утром и узнал.

Сторож Вахромеич не выдержал:

– Того – этого... поклеп на себя возводишь, Матвей Се-меныч! – воскликнул он. – Я ж те-те-бе дважды го-говсрил: изба занялась! При-при-нимай, мол, неотложные меры!

– Не слыхал,– тихо проговорил Матвей и опустил глаза.

Люди недоуменно переглянулись.

– Так, – сдержанно заключил корреспондент.– Значит, не слыхали? А я думал...

Он не досказал того, что думал, осуждаюше глянул на Вахромеича, сунул блокнот в карман. Простился и зашагал к машине.

Вечером Вахромеич остановил Шимонаева на улице.

– Те-те-бя... того – этого... за геройстве могли в газете прописать, а теперь навряд пропишут: сам напортил! – сердито сказал он. – Понять не могу. Чудной на-на-род пошел!

Матвей улыбнулся широкой, доброй улыбкой.

– Обыкновенный народ, Кузьма Вахромеич. Советский народ!

Сторож нахмурился и молчал, пристально глядя на бригадира.

Матвей добавил:

– Что касаемо «чертовой бабушки», ты не обижайся: сгоряча послал. Не люблю, когда под руку лезут!