Иван Арамилев

Ту осень я жил в дальневосточном колхозе «Свет коммунизма». В деревне намечалась веселая комсомольская свадьба. Отец невесты давно умер, и меня пригласили быть посаженым отцом.

Я, как человек не искушенный в свадебных тонкостях, спросил, какие же обязанности налагает эта традиционная роль. Ответили, что ничего особенного: просто я должен сидеть за столом против жениха с невестой и радоваться, но при этом деликатно намекнули: не худо бы достать на свадебный пир кабарожьего мяса. Всего было вдоволь заготовлено, не хватало на ужин кабарги.

Мне казалось, что самая главная обязанность посаженого отца – именно добыть кабарожку. Накануне свадьбы я рано утром вышел в тайгу и стал в засаду на кабарожьей тропе.

Текли часы, животные не выходили. Может, напугал их тигр, выгнал из долины за перевал или что другое случилось – не знаю.

Почему-то так бывает: если дичь не особенно нужна, ее словно гонит кто на ружье, а подопрет нужда – тощую ворону не встретишь, ходишь в богатом лесу, как в пустыне, и диву даешься.

Солнце клонилось к западу, на деревьях бледнели золотистые блики, в низине поднимался редкий туман. Я проголодался, устал. Пора было уходить. Но как пойдешь с пустыми руками, если жареная кабарга включена в меню свадебного ужина?

Я предавался невеселым размышлениям. Может, кабарожки прослышали насчет комсомольской свадьбы и благоразумно притаились? Кому же интересно попасть на пир в качестве жаркого!

В лесу была тишина. Уссурийская тайга не бедна птицами, но в тот вечер все пернатые стрекуны и пискуны молчали.

Треск сухой веточки заставил меня вздрогнуть.

Грациозная темнорыжая кабарожка выходила из кустов на тропу. Вот оно, охотничье счастье! И такой милой, хозяй-ственно обжитой показалась угрюмая тайга, где бродят, по соседству с козами и оленями, полосатые тигры и пятнистые барсы, с которыми не всегда приятно иметь дело!

«Будет жаркое на столе у молодых»,– подумал я, поднимая ружье.

Кабарожка, пощипывая ветки таволги, приближалась. Можно было стрелять, но я медлил: сегодня нельзя рисковать, нужен верный выстрел.

От напряжения рябило в глазах, я немного волновался.

Вдруг серое пятно мелькнуло над тропой. Кто-то еще другой стерег кабаргу, прыгнул на нее с дерева. Донесся жалобный крик животного.

У меня дрогнуло сердце. Я торопливо спустил курок. Дым от черного пороха встал над тропой. Я перезарядил ружье и кинулся сквозь это облачко.

На тропе лежала рысь. Картечина пробила ей голову на вылет. Кабарге повезло: рысь, прыгнув с высоты, не сломала ей хребет, и картечь ее не задела. После выстрела кабарга благополучно ушла. Я осмотрел ее след, крови не заметил.

Я уложил в рюкзак нежданную добычу, зашагал к дому. Сгущались сумерки над тайгой, молодая луна освещала путь. Приятно было итти в холодке, но угнетала неудача. Рысь хороша – ничего не скажешь. Да зачем она? Ждут жаркое, а я тащу несъедобного зверя! Позор!

Увидев рысь, мать жениха просияла.

– Какой зверь! – воскликнула она.– И как это хорошо получилось! Кабарожку съели бы – и все. А из рыси молодые коврик сделают. Уж такой свадебный подарок, что лучше и придумать нельзя! Вот уж вам спасибо!

У меня отлегло от сердца. Я даже стал фантазировать. Представилось, что у молодых подрастет сын и спросит, где они взяли красивый пушистый коврик. А родители улыбнутся и ответят: «Коврик подарил нам в день свадьбы один добрый охотник».

Меня, наверное, не будет в живых, а дети, играя на коврике, долго станут вспоминать обо мне Разве это худо?

Подумав так, я повеселел и перестал сокрушаться, что рысь не сломала хребет кабарожке, а заряд картечи прошел стороной.